Солдатки тыла
Шестнадцатилетней Софья Андреевна Тетерина начала свою трудовую биографию на главной новостройке Киренского района в 1942 году — в аэропорту. С осени этого военного года днём и ночью взлётная полоса аэродрома принимала самолёты, что шли с востока на запад, на Красноярск и далее к фронтам из США в Россию. Хотя аэропорт открылся в октябре, работ по его достройке хватало до конца войны. На местный "трудовой фронт" из ленских деревень отправляли самых работоспособных женщин и девушек. Мужчины в основном ушли на передовую, на фронт. Из семьи Софьи, уже из деревни Балышовой, ушли на фронт братья, отчим Павлов. Они громили врага, не щадя своих молодых жизней, многие ушли добровольцами в 17-18 лет, а здесь, в Сибири, надо было держать крепкий, надёжный тыл. Как это было, наш рассказ.
Улица Трудовых Резервов, дом 2. Стучусь в дверь квартиры на первом этаже. Стучусь, так как электрозвонок сломан, разбит, провода чем-то острым порезаны, и так у нескольких квартир в подъезде. Хозяйка квартиры, Софья Андреевна, поправляя очки, поясняет о своей задержке с открыванием двери, просит прощения. Не так давно какие-то парни или подростки ломом и ещё железкой били в дверь и сломали звонок. Ладно ещё, что ничего не замкнуло, пожара не устроили. С тем и ушли. Она боялась открыть, звонила в милицию.
Вот такие "тимуровцы" навещают теперь беззащитных ветеранов труда и войны. Это, наверняка, дети тех незадачливых родителей, которые своей жизнью обязаны ветеранам, войнам той большой войны, труженикам военного лихолетья, что и хлеб растили, и аэродромы строили, поддерживая своим каждодневным трудом фронт. В том, что через Киренский аэропорт в годы войны перелетело на запад более, есть частица труда Софьи Андреевны, её женской судьбы.
А судьба ленской крестьянки, потом рабочей, в общем-то типична для многих семей того времени. В семье отца Андрея Васильевича Потапова справили новоселье в новом доме. На красивом месте построили братья Потаповы дом, в деревне Федеряшиной. Солнечный левый берег Лены, повыше деревни живописная речушка Федеряшинская. Земля благодатная, хоть и суглинком. Чернозём только под угорицей, узкой полоской вдоль берега. Но на труд отвечала крестьянам щедрым урожаем, только всё делай в свой срок. Живи, казалось бы, да радуйся, особенно когда в семье, как у Потаповых, пятеро детей, глава семьи сам седьмой. Семь-Я.
Объединились в колхоз, где отец, как наиболее грамотный, состоял в счетоводах, а председатель, как самый бедный из бедняков и потому наиболее, по тогдашним умонастроениям, сознательный, и расписаться не мог по причине неграмотности. Но, как часто бывало, чужое благополучие завистливым людям не давало покоя. Новый дом, корова, поросята... Разжились! Тем более, что по Советам то и дело спускались разнарядки, план по борьбе с кулачеством. В каждой деревне требовалось найти кулака. И такие "планы" надо было выполнять. А поводом для очередного раскулачивания послужила недостача пуда зерна. То есть, зерно выдали, а документа в амбарной книге у счетовода не оказалось. Двух Потаповых обвинили в хищении социалистической собственности и явном подрыве колхозного строя, который в том, 1932 году, только и зарождался. Раскулачили. Всё имущество, скот отобрали. Мать с детьми из старого дома выселили в старенькую хатёнку, отца арестовали и увезли под стражей. В новом потаповском доме тотчас разместилась колхозная контора и школа. Так в тридцатые годы в деревнях быстро, пр-революционному, за счёт самих крестьян разрешались местные проблемы.
Об отце мало что известно. Будто бы он был под охраной, обязан валить лес на участке по Тунгуске и сплавлять к Енисею. Кто-то, теперь Софья Андреевна не помнит, пройдя эту "сталинскую мясорубку" по уничтожению народа, рассказывал, что отца оправдали. Обрывки корешка расходного документа в бухгалтерской книге всё же нашли — у председателя, который вне очереди получил лишний пуд хлеба, и сам же забил тревогу, оболгал председателя. Неграмотный, а обхитрил, обошёл грамотного, поскольку ему, как партийному, власти доверяли больше. Тем более, что Андрей Потапов до гражданской войны был советским уполномоченным, то есть отвечал за воинские сборы призывников, а также и за фураж для лошадей. При новой власти всё это вполне можно было поставить в вину. Царю, мол, служил... Домой так и не вернулся, где-то, после освобождения или в лагере умер от болезни. Где похоронен, власти тогда не оповещали родственников, не считали нужным хоронить по-христиански "врагов народа". Ныне японцы, прибалты в Сибири находят и вывозят прах своих граждан, пленных солдат времён первой и второй мировых войн, репрессированных. А у нас в России ещё тысячи безымянных погостов.
Оставшись без отца, семья бедствовала. Соне исполнилось шесть лет. Братья — постарше. И не могли дети понять, почему в доме вдруг не стало молока, а вместо него — тюря из ячменной грубого помола муки с какими-то травами. Если бы не картошка, не выжили!
Мать долго ждала отца. И только через кого-то прознав о смерти, сошлась с бобылём Павловым, жалея детей. Переехали в дом отчима, в Балышову. Там исхитрились завести коровёнку, с помощью новой родни заготавливали по углам, в кустах сено.. Жить стали, кажется, получше. Но далее шестого класса учиться Соне не пришлось, так как в 1941 году отчим и братья ушли на фронт. Надо было зарабатывать на жизнь.
Свои первые, детские работы в колхозе помнит и сегодня. Поручения на первый взгляд бесхитростные, но важные. Стоять в заворах или у ворот, следить, чтобы коровы, овцы в посевы не попадали. Осенью ходила следом за взрослыми жнецами, за матерью и собирала пропущенные колоски. Обуви на всех не хватало, потому до октября, до снега бегала девчушка босая. На коже "цыпки", от стерни — ступни в ссадинах до крови. Одна радость — незаметно от взрослых растереть один-другой колосок, пахнущий хлебом, пожевать, утолить постоянный голод. Не до нынешних "Сникерсов" было детям тридцатых-сороковых годов, не до сахара. Хотя бы по сладкие ягоды в ближайший лес сбегать — одна мечта детства.
Но и по ягоды ходить не пришлось. В колхоз "спустили" из райисполкома план по рабочей силе для строительства аэропорта. Девчушки и женщины из Балышовой, Макаровой, Бочкарёвой, Кривошапкино и других сёл района вооружились тогда лопатами и ломами. Такой инструмент получали строго под расписку, словно оружие. Чтобы не украли, каждый на свой манер помечал свою лопату. Но и в те годы воровали даже лопаты.
Однажды в бригаде Сони не досчитались казённого инструмента. Девчата ждали выговора от прораба А.И. Виноградова и вычетов из зарплаты. Немногие мужчины на стройке, имевшие "бронь" и освобождённые от строевой службы 0151 "белобилетники", также переживали за девчат. Один парень ходил по площадкам, искал по приметам ту лопату и грозился: "Если найду, ей богу, убью!". Но где найдёшь, если на стройке работало до 800 человек.
Достраивали взлётную полосу, рыли котлованы для домов, землянок, канавы для спуска воды, набивая кровавые мозоли на руках. После смены, уставшие валились спать на нары в недостроенном бараке, где гуляли сквозняки. Одежда худенькая, но своя, крестьянская. Платья и штаны из мешковины. В аэродромной столовой кормили только лётчиков и обслугу аэродрома.
Строители столовались в больших палатках. Суточный паёк — 500 граммов хлеба, 25 — сахара, а кипятка — от души. Однажды работница отдела снабжения решила, видимо, побаловать девчат, пообещала достать вместо сахара карамели, собрала деньги. Но ни конфет, ни самой работницы продснаба они так и не дождались.
На обеспечении продуктами строилась трудовая дисциплина в стройбригаде. За малейшее невыполнение "земляной" нормы бригадир лишал работника суточного пайка, будто работали они не на вольном предприятии, а в лагере. Этот паёк рабочие в глаза не видели, а расписывались за него в ведомостях. Продукты поступали в столовую порта, а потом за обедами гадали, где выписанные продукты. Кое-чего не находили, лишь догадывались: кто всё за них съел или продал. и зарплату не выдавали. Бойкие девчата сложили по этому поводу частушку: "К начальнику пошла, и домой просилася. Отпусти меня начальник, юбка износилася".
В глубоком тылу, каким был наш Киренск, как видно, некоторые чиновники находили для себя лазейки, чтобы за счёт войны обогащаться.
Многие жили в землянках, где с трудом удавалось как следует высушить одежду и обувь. И бани не построили ещё. Выход всё же нашли. Стали отпускать девчат в свои деревни на выходной день, в баню. Легче было подружкам из Бочкарёвой, Никольска или Кривошапкино. Соня со старшей подругой Руфиной Павловой успевали за ночь убежать за 40 вёрст в Балашовку. Домой приносили заработанные деньги, которых в деревне не видели, так там работали за трудодни.
Председатель, жалея девчат, для отправки в Киренск на другой день выделял подводу, одну на несколько человек. За санями в мороз, бывало, бежали, чтобы не опоздать. Опоздания в военное время приравнивались к преступлению, за что могли покарать не только увольнением, но и заключением на месяц-другой в местном "Домзаке".
Несмотря на молодость, балашовскую дивчину Софью Потапову назначили бригадиром землекопов. К тому времени она работала в бригаде связи. Рыли ямы, поднимали женскими руками столбы. Аэродром вскоре стал освещаться электричеством, наладили телефонную связь между службами, с городом. А до того в бараке и долгое ещё время — в землянках готовили еду, стирали одежду, штопали при свечах и керосинках. Стекло — дефицит.
... Северное небо гудело моторами. С самолёта сходили уставшие, но бравые парни в летной форме. По трассе иногда пролетали и высщие чины, генералы, командиры перегоночной дивизий и полков. Девчата всех примечали, хотя и не могли знать, кто есть кто. Например, по трассе в июне 1943 года проследовал до Аляски замнаркома НКВД И. Серов и начальник Транспортного управления НКВД С.Р. Мильштейн, проверявшие техническое состояние сооружений и, как знать, причины аварий самолётов. Один самолёт потерпел аварию на глазах Сониной бригады. При посадке сложилась стойка одного колеса. Всё тогда обошлось без жертв.
В 1943-44 годах на самолётах, как вспоминает Софья Андреевна, перевозили в сторону фронта группы лётчиков, чернявых, разговаривавших не по-русски. Молодость брала своё. И некоторые подружки Софьи не без успеха заводили романтические знакомства с ухажёрами лётного состава. В женский барак, однако, мужчинам вход был строго воспрещён. Единственный мужчина с винтовкой у бедра стоял днём и ночью в входа, часовой. И всё же и он, случалось, дремал. Одна вдовушка исхитрилась и провела мимо часового кавалера, обрядив его женским платочком.
Соня о таких похождениях даже и не помышляла. Её суженый, Мирон, ушёл на фронт. Воевал. Ждала солдата. Ждала и тогда, когда в 1945 году война закончилась. Вернулась она в свой балашовский колхоз. И здесь работала за себя, и за не вернувшихся с войны фронтовиков. Так жили и трудились тогда многие, как Рая Тетерина, Лена Карманова, Тамара Скретнева и многие, многие 16-17-летние, не знавшие деления в работе на "мужскую" и "женскую". Косили травы и хлеба, метали вручную сено в зароды, на тракторах пахали землю. И всё надеялись на лучшую долю, когда вернутся с фронтов отцы и братья, суженые. Немногие дождались.
Софье, можно сказать, ещё повезло. Встретила своего Мирона. Можно тогда с полным основанием сказать, как писала позднее иркутская поэтесса Елена Жилкина: "Ты победил врага в бою. Я сберегла твой дом... Мы мужеством любовь свою, наверно, назовём".
Мирон, в девятнадцать лет получил в бою ранение в голову, потерял глаз. Но, полечившись в госпиталях, до 1946 года работал на военном заводе на Урале. Начальство оценило сибиряка, обещало и работу, и квартиру, но Мирон тосковал по Лене, крестьянской жизни и просил уволить. А более всего о подружке Соне. Приехал — поженились.
Но вернулся с фронта в родную деревеньку солдат не крепким парнем, а инвалидом. Работу смог получить только на складе, так как и вторым глазом стал видеть всё хуже и хуже. Лечение не помогало. К тому же давали о себе знать и другие ранения. В общем из нужды Софья и Мирон не выбились, хотя ради детей завели хозяйство с коровой. Появились в молодой семье дочь и сын.
Колхоз из двух деревенек, разоренных войной и репрессиями, объединился с макаровским и стал называться "Победа". Фронтовикам в честь, да не всем во славу однако получилось. Постепенно в семье основной работницей стала Софья Андреевна, как когда-то после раскулачивания отца в Федеряшиной, мать.
Мирон остался без работы. А так хотелось выучить детей, дать им образование, а не свои шесть классов военной поры. Другой мечты у Софьи и Мирона тогда не было. И хотя к концу шестидесятых годов колхозы стали жить намного лучше, чем в тридцатые, за работу платили деньгами, пришлось Софье вспомнить о городской своей специальности. Переехали в Киренск, где можно было пристроить на работу Мирона. Поближе к больнице, к школе, к педучилищу.
А сегодня она одна в небольшой, но уютной однокомнатной квартире пятиэтажки. Получила жильё по ветеранской очереди, как получала — можно написать столько же. Говорит Софья Андреевна спасибо прокурору Вольскому В.Б., что нашёл для жилищной комиссии администрации района строку закона о ветеранах. А то бы Мирону такого жилья и не видать, так как по неизвестной по них причине очередь на жильё с 11 места передвинулась аж на 47. Прямо-таки какой-то злой рок судьбы, нынешняя квартира имеет номер 47. Мирону не довелось долго пожить с "благоустройством", всего несколько месяцев до смерти.
Теперь солдатка одна, со своими думами и воспоминаниями. Одна из тысяч, может и миллионов таких, солдаток тыла.
В. Тарасов.
"Ленские зори" № 35-36 от 5 мая 2000 года.