Что в имени моём?
Каждый человек рано или поздно задумывается над тем, кто основал его город, посёлок, село или деревню, кому обязан появлением тот род, фамилию которого он носит. Заинтересовало это и меня, а о том, что удалось выяснить, я уже пытался и хочу ещё рассказать читателям газеты. Может быть, у кого-то из них возникнет желание тоже заняться восстановлением истории своего рода, а это будет способствовать выявлению новых фактов истории Приленья, в которой до сих пор немало "белых пятен". С надеждой на такое и начну свой очередной рассказ (предыдущий был опубликован в № 97 "ЛВ" 16.08.94 года).
Родом я из Улькана — одной из многочисленных деревушек Приленья. В годы его наивысшего расцвета было в Улькане более 70-и дворов. Имел он 420 гектаров сельхозугодий, в том числе 190 гектаров пашни. Действовали в нём две школы и построенная в 1914 году церковь. Были также клуб, больница и всё, что полагается хорошему селу. Создано было это трудом его жителей в течении не одного столетия.
Первое документальное упоминание об Улькане относится к 1699 году. В том же году, кстати, были основаны и деревни Потапова, Леонова, Балашова, Олонцева. Трудно теперь установить, чем было вызвано их почти одновременное появление: может быть, в 1699 году прибыла в Приленье особенно большая партия ссыльных, а, возможно, по каким-то причинам произошло расселение жителей других, ранее основанных деревень. Кстати, в пользу второй версии говорит тот факт, что жители Улькана (как, впрочем, и соседней деревни Казимирова) носят те же фамилии, которые наиболее распространены в Краснояровой, основанной на 20 лет раньше. Возможно, к 1699 году её население так выросло, что потребовались новые пашни, и несколько семей перебрались на место нынешнего Улькана.
Не исключено также, что возникла моя родная деревня даже раньше, чем свидетельствуют документы. Существуют передаваемые из поколение в поколение предания, что Улькан основали два беглых поселенца — Баженов и Никольский. Правда, в нём самом не осталось людей, носящих такие фамилии, редко встречаются они и вообще в Приленье. Но на верхней по течению Лены стороне Улькана была земельная полоска, которую называли Бажениха, а на нижней — Никольская полоска. Те же, кто их разрабатывал, могли быть пойманы и возвращены в места поселения, могли просто бросить свои полоски и уйти куда-то ещё. Трудно теперь выяснить их судьбу. Не могла это сделать и моя работа над историческими документами в Российской государственной (бывшей Ленинской) библиотеке.
Возможно сведения об Улькане, его основателях были в архивах Иркутска, Киренска, Усть-Кута, церковных книгах Киренского монастыря, Макаровской и Марковской Троицких церквей. Но мне они были недоступны. Есть также опасения, что многие эти документы вообще утрачены. Значительная их часть, вероятно, передавалась в Илимск, который был базой освоения Приленья, а в нём в 1784 году произошёл сильный пожар, во время которого сгорели и архивы 17-го века. Но кое-что всё же должно остаться в других названных мною местах, а, следовательно, поиски надо продолжать.
В тех документах, с которыми мне удалось познакомиться, не указана фамилия основателя только Улькана. Очевидно, здесь и до 1699 года жили люди. Скорее всего, эвенки, испокон века кочевавшие по одноименной речке. Дошли до нашего времени данные ими другим здешним местам названия: Юхта, Ичикта, Куркакич, Нариган... Да и название "Улькан" — тоже эвенкийского происхождения. Переводится оно двояко: как "чистая вода" и как "сиговая река". Подходят к Улькану оба этих перевода: вода в речке чистая и холодная, водится в ней много хариусов, которые, как и сиг, относятся к лососевым.
Примечательно, что названа речка, на берегу которой выросла моя деревенька, так же, как и река, впадающая в Киренгу и берущая начало с Байкальских гор. Видимо, оттуда, из Прибайкалья, и были выходцами эвенки, которые кочевали в окрестностях моей деревни, получившей то же название, что и речка, на которой она возникла. Даже перебравшись в Приленье, они, видимо, поддерживали родственные отношения с прибайкальцами. Знаю, по крайней мере, что Пелагея Романовна — старейшая в роду эвенка Дорондоева — была родом с Киренги.
Эвенки доброжелательно встретили появившихся в Приленье русских. Они показали им удобные места для покосов, богатые охотничьи угодья. Приняли эвенки и христианскую веру, а после крещения получили русские имена и фамилии. И долгое время они мирно соседствовали с русскими. Кочевал, например, по Улькану богатый и многолюдный род Ирчиневых. Два раза в год (ранней весной и поздней осенью) выходил он из тайги и разбивал стойбище в двух километрах от Улькана на поляне, которая называлась Татарской. И эвенков, предлагавших выгодный обмен товарами, в деревне охотно принимали, считали за честь пригласить в гости. В свою очередь, они охотно шли в Улькан торговать и гулять (правда гулянки эти нередко заканчивались оргиями, подобными той, которую описал В. Шишков в рассказе "Помолились"). Тем не менее, между русскими и эвенками сохранялись добрососедские отношения.
Непродуманная политика по отношению к народам Севера и привела к гибели эвенкийские роды. Эвенков сначала в принудительном порядке перевели на оседлый образ жизни, лишив их привычной среды обитания. Затем молодых эвенков после окончания 7-и классов стали отправлять в далёкий и чуждый им по духу город Иваново. Там их,
после соответствующего обучения, устраивали на текстильную фабрику. Не все, конечно, на ней приживались, но обратно в Улькан практически никто не возвращался. И, насколько мне известно, в последние годы оставался в деревне только один представитель некогда богатого и многочисленного эвенкийского рода — Юрий Петрович Ирчинев.
Захирела и сама моя деревенька: в последнее время в ней было не более десятка домов, в которых ещё теплилась жизнь. И это — не следствие стихийных бедствий, хотя их тоже выпадало на долю Улькана немало. Как и другие деревушки Приленья, часто страдал он от наводнений. Особенно сильным оно было в 1915-м году. Тогда в Улькане унесло половину домов, и мать моя рассказывала, что на крыше одного из них в окружении кур кукарекал петух, как бы призывая людей на помощь. Пронеслась над Ульканом и Гражданская война, собравшая свою жатву, и голод в нём даже в советское время случался, и лишения времён Великой Отечественной войны его не обошли, и другие беды на него обрушивались. Но главным было всё же, что отнесли Улькан к разряду неперспективных, и с 1928 года за счёт централизованных вложений не строилось в нём ни одного дома, что нет о нём (как и о других подобных деревушках) государственной заботы.
Без малого 300 лет пролетело уже над Ульканом. Три столетия жили в нём люди, занимались нелёгким крестьянским трудом, растили детей. За эти годы сменилось в Улькане не менее десяти поколений. Но историю своего рода мне удалось восстановить только до шестого колена. Слишком глубоко вдаваться в неё я, пожалуй, не стану, а начну рассказ о своём роде с деда Гермогена. И вот почему: нас, его потомков, живущих теперь в Москве, Дмитровграде, Новосибирске, Якутске, Иркутске, Бодайбо, Усть-Куте, Киренске, но имеющих корешок и на родной ульканской земле в лице внучки Гермогена — Веры Евлампиевны, — до сих пор зовут там "Гермогеновские". Да и был мой дед довольно колоритной фигурой в нашем крестьянском роду. Гермогеном его назвали в честь русского патриарха, жившего в 1530-1612 годах. Был мой дед многодетным: имел трёх дочерей и четырёх сыновей. Все братья (в том числе женатые, имеющие детей) жили с ним под одной крышей, и только в 1928 году, в преддверии коллективизации, согласился дед отделить сыновей. По характеру это был человек крутой, исключительно требовательный к себе и всему своему семейству. В страдную пору всех выводил он в поле и каждому устанавливал норму на день. Детей в его семье не учили, но с малых лет приобщали к труду. И старший сын Гермогена — Дмитрий вспоминал, что уже с 10-и лет брал тот его с собой "чистить землю". Она, земля, была главным и практически единственным достоянием семьи, девизом главы которой было: "Работать, работать, работать". Впрочем, необходимость следовать ему диктовала и сама жизнь: иначе семье грозила гибель от голода. И дед Гермоген, который прожил почти 80 лет, а умер в 1930 году, всё время работал. Был он не только землепашцем, но и умелым охотником. Одних медведей, на которых ходил он с ножом и рогатиной, убил дед за свою жизнь более трёх десятков, а одного, нападавшего на людей на покосе, запорол даже деревянными вилами-тройчаткой!
Мой отец — Василий Гермогенович — был в семье деда третьим сыном. Около десяти лет пришлось служить ему в царской армии, довелось принимать участие в Русско-японской и Первой мировой войнах. Женился он на статной, работящей односельчанке Татьяне из зажиточной крестьянской семьи, глава которой имел мельницу. И вырастили мои мать с отцом двух дочерей и трёх сыновей, один из которых — Иннокентий — погиб на фронтах Великой Отечественной войны. Но век самого отца оказался недолгим: сказалась долгая служба, перенесённые лишения, и в 1944 году, не дожив до 57-и лет, он скончался. Матушка же наша жила до преклонного возраста, но тоже уже умерла и похоронена в Бодайбо. Но род Красноштановых живёт и продолжается.
Эту фамилию, которую я ношу, носили и многие другие, как в Улькане, так и в появившейся в 1706 году деревне Казимирова. Очевидно, основал её Казимир, а имя это могло принадлежать только поляку. Но почему тогда и в Казимировой, и в Улькане большинство жителей носили фамилии Арбатский или Красноштанов? Чёткого ответа на этот вопрос мне пока найти не удалось, но возможную разгадку подсказала встреча с одним из однофамильцев. Их, кстати, за свою долгую службу в Советской Армии я встретил только трижды. Одним из однофамильцев оказался уроженец Улькана генерал-майор Красноштанов Иван Данилович, в честь которого названа улица в Киренске, другим — подполковник Красноштанов Георгий Борисович — уроженец Казимировой, который теперь живёт в Москве. И, знакомясь в апреле 1945 года с капитаном Красноштановым Алексеем Ивановичем, я думал, что снова встретил земляка. Но оказался Алексей Иванович казаком с Дона, с хутора Солёный Ростовской области, где все носят фамилию Красноштановы.
Я и думаю теперь: "А не донские ли казаки были нашими предками?" И возможность этого косвенно подтверждает многое. В нашей деревне, например, знали множество песен, которые поют на дону, любили их. В минуты отдыха часто запевали их и сыновья Гермогена, самым голосистым среди которых был младший — Евлампий. А пели братья так, что, по свидетельству очевидцев, "в доме тухли лампы". Много употреблялось у нас также чисто казачьих словечек. Да и известное "чалдон", может быть, представляет собой видоизменённое "челдон", то есть "человек с Дона". И в основу фамилии Красноштанов, как это часто бывало, вполне могло лечь прозвище, которое нередко употреблялось, когда речь шла о казаках. Но подтвердить или опровергнуть это предположение может только дальнейшая работа в архивах. Они содержат в себе массу интересного по истории Сибири, про которую в известной песне вполне оправданно, на мой взгляд, сказано, что это — "благословенный край, земля потомков Ермака".
П. Красноштанов, бывший житель Приленья. г. Москва.
"Ленские вести" № 128 от 27 октября 1994 года