Тревожное счастье
Ей 76. Живёт она сейчас в городе, который младше её ровно на шестьдесят лет. Город этот совсем юноша, летописцы заполняют лишь первую страницу его красивой биографии и "для досок мемориальных здесь пустует пока место". Агриппине Саввишне Чемякиной в нём забывается, что многотрудная жизнь склоняется к закату: Ангарск для неё эликсир бодрости. И не хочется ворошить память...
А память беспощадна. Память заставляет вернуться назад. Туда, где босоногая деревенская девчонка выгребает навоз из кошары богатого ользонского бурята. Туда, где всегда холодно, темно и сыро. Вот так оно и начиналось, седое утро двадцатого века. Утро, которое украло детство у миллионов ребят на Руси.
Картины прошлого мелькают как кадры в мультипликате...
Агриппина Саввишна была одной из тринадцати в семье, лишившейся кормильца. Нужда помиловала из этой "чертовой дюжины" только троих: остальных унёс голод. Юную батрачку взяла к себе в Иркутск тётя, ходившая в кухарках, и пристроила в услужение к одной барыне. Девочка-подросток, не видавшая дотоле ничего, кроме своего грязного улуса, с тихим восторгом взирала на роскошные комнаты. В те редкие свободные минуты, которые выпадали после мытья и стирки белья, она, затаив дыхание, прислушивалась около двери к сонливому голосу длинноволосого студента, приходившего репетировать хозяйских наследников. Несколько раз, когда детскую предстояло привести в порядок после занятий, ей украдкой посчастливилось полистать книгу, к которой ленивые барчуки, как видно, не испытывали ни малейшего уважения. Гувернер как-то застал любознательную служанку за "интеллигентным" занятием и строго спросил:
— Не в своё дело совать нос изволите-с?
Она в страхе отпрянула, выронив швабру, и хотела юркнуть за дверь, но студент удержал её:
— Куда вы? Давайте продолжим урок.
— Я..., я не знаю буквов...
— Узнаете-с, уверяю вас, мадам...
Пятнадцатилетняя "мадам" недоверчиво приблизилась. И нелегальные занятия начались. Прервались они лишь с неожиданным приходом барыни.
— Не хватало, чтобы за обучение прислуги я вам жалованье платила! — возмутилась хозяйка, обращаясь к учителю своих отпрысков.
— А я и не потребую, не извольте беспокоится, — гувернер поднялся с кресла, — Это в чисто благотворительных целях...
Уже находясь в соседней комнате, несостоятельная ученица слышала хозяйский фальцет:
— Па-адумайте, в благотворительных... А к чему ей грамота?
Они говорили ещё о чём-то непонятном, и женский голос без конца повторял туманное слово "либерал". Одевался гувернер возбужденный. Увидев в прихожей свою подопечную, сунул ей большую книгу — предмет раздора — и со словами:
— Всё равно учитесь, мадам. Только сюда я больше не ездок, — выбежал из душного дома.
Девочка благодарно смотрела ему вослед. Вослед человеку, который, рискуя местом, приоткрыл перед ней путь к недостижимой, казалось бы, тайне. Книгу спрятала в деревянный сундучок, привезённый из деревни, и только некоторое время спустя сумела самостоятельно прочесть её название: "Букварь". Мудрая это была книга, первая в жизни. Прихватив её с собой, Агриппина однажды в последний раз переступила порог барского особняка, так и не получив расчёта.
Сменила ешё несколько хозяев, пока к восемнадцати годам в ней не созрел инстинктивный протест против унизительного рабского труда. Нанялась на кирпичный завод. Здесь тоже было не сладко, зато появилась долгожданная возможность посещать платную воскресную школу. Получив самые элементарные знания, отправилась в Благовещенск, на строительство Амурской железной дороги, а оттуда сумела пробраться в Петербург. В северной столице настойчивая сибирячка поступила на общеобразовательные курсы, покровительствовала которым сердобольная госпожа Рыжова. "Дикарка" (так её окрестили новые подруги-курсистки) удивляла всех своим трудолюбием и за три года успешно справилась с программой семи классов гимназии. На родину возвращалась просветлённая, повзрослевшая. В родной Маркеловке не верили:
— Видано ли, чтобы голь перекатная стала учительшей!...
Мать на заморенной кобыле, после того, как дочь немного отдохнула, повезла её в Иркутск. Только теперь уже не для того, чтобы отдать в прислуги. В губернском отделе просвещения тщательно проверили документы об образовании, покачали головами и направили на должность учителя в село Большая Тарель Бирюльской волости, Верхоленского уезда. И снова материнская кляча неделю в пути.
А на дворе 1916-й год. Мужиков в селе нет: все на фронте. С детьми занимается малограмотный человек — Григорий Иванович. У него никакого представления о назначении педагога, о специфике сложной воспитательной работы. К тому же, репутация у Григория Ивановича подмоченная: зарекомендовал себя убеждённым пьяницей.
— Как я буду исправлять создавшееся положение? — сокрушалась молодая учительница. — Здесь столько дров наломано...
Специальным помещением школа не располагала. Учились на дому. Агриппина Саввишна расположилась в крохотной с подслеповатыми окнами избушке Колгановых: дети занимались в общей комнате без перегородок, а сама она жила на кухне или, как говорят на Лене, в куте. К урокам приходилось готовиться при неверном свете жаркого комелька.
Старательность приезжей учительницы, желание быть полезной людям большетарельцы вскоре по достоинству оценили. Всезнающие бабы сочувственно вздыхали:
— Бедняжка. Достаётся ей... А ведь, сказывают, сама-то из бедняцкой семьи.
— Добилась-таки, в ученые вышла.
Облегчение наступило лишь тогда, когда укрепила свои позиции новорождённая Советская власть. В село вернулись большевики, многие из которых были уже коммунистами. Кавалер четырёх Георгиевских крестов Михаил Нечаев принял деятельное участие в создании партийной ячейки. Свежим ветром повеяло в Большой Тарели. Школа переехала в просторный, светлый пятистенный дом изгнанного кулака.
Нет, не только обучением детворы занимается Агриппина Саввишна. Большую работу она проводит по ликвидации неграмотности среди взрослого населения, участвует в создании клуба, библиотеки. Отдыхать некогда — не то время. А когда стала членом партии, забот ещё прибавилось.
15 лет отдано большетарельским ребятам. Уезжать не хотелось. Но последовал приказ из районного центра: Чемякина назначена инспектором районо. Нелёгкой была эта должность в то время. Далеко не везде ещё школы пользовались покровительством местных органов власти.. Однажды новому инспектору довелось побывать в командировке в деревне Чанчур. Картина, которая предстала её глазам, была более, чем безрадостной...
Дети, как в старое время, занимаются в жилой избе. В комнате по углам расставлены лиственичные дровяные чурбаки, на которых лежат доски вдоль стен. Перед ними — табуретки. Это и есть "парты". За стеной то и дело напоминает о себе грудной ребёнок владельцев дома, из-за печки ему отзывается телёнок. Учитель имеет справку о том, что когда-то освоил программу пяти классов. Пришлось надолго задержаться в деревне. Собрала общее собрание, выхлопотала помещение под школу, провела несколько показательных уроков.
Так случалось часто. И Агриппина Саввишна ничуть не жалела о своём назначении. работала самозабвенно, энергично, с полной отдачей сил. Её приезда, её дельных профессиональных советов ждали во всех уголках обширного района. Даже вошло в поговорку:
— Вот приедет Саввишна, разберётся, поможет.
Не всем, однако, по душе была её бурная, подвижническая деятельность. Кое-кто из тех, кому были дороги устои патриархальной старины, выжидал удобного момента, чтобы нанести из-за угла удар активистке. И выждал. В 1933 году Чемякина была исключена из рядов партии. Приписали ей... кулачество. Выйдя замуж в первые годы Советской власти, она получила в своё пользование несколько соток сельхозугодий, обзавелась коровой и лошадью. Было это ещё в Большой Тарели, а в Качуге она и этого не имела. И вот человек, который наконец-то после долгих мытарств и скитаний обрёл самое необходимое — семью и маленькое крестьянское хозяйство — был объявлен кулаком. нелепее ничего нельзя было придумать. Но тот, кто содействовал этому несправедливому решению, ликовал.
Удар был слишком тяжёл, чтобы безболезненно перенести его. Агриппина Саввишна слегла. А когда поднялась, то друзья и знакомые, которые раньше восхищались её энтузиазмом, теперь старались избегать с ней встреч. Эта измена заставила подумать об отъезде. Нет, недаром говорят, что беда не приходит одна: в то время пришлось похоронить мужа. Одинокая, обиженная, почти раздавленная духовно покидала учительница полюбившийся Качуг.
— И всё же не сдаваться. Ни в коем случае, — подбадривала она себя. — Я двужильная.
Да, она всегда была коммунистом. Даже ещё до вступления в партию. Коммунистом она стала, пожалуй, тогда, когда в ней созрел протест против унижения, против эксплуатации.
Агриппина Саввишна привыкла в жизни делать всё своими руками, добиваясь всего честно, по совести. Правда восторжествовала и на этот раз: через некоторое время её пригласили в обком партии и вручили партбилет. Вот тогда-то она вновь расправила крылья. Работала завучем в Тулунской совпартшколе, в Иркутском гороно и средней школе № 26 и, наконец, заведующей школой на станции Байкал. Работала как и прежде, вдохновенно, красиво, размашисто. Так было восстановлено её доброе имя.
40 лет самоотверженного труда на ниве народного просвещения, 40 лет поисков, сомнений, находок! Сколько же тысяч человек должны быть благодарны ей за знания, которыми она щедро делилась со своими воспитанниками! А ведь далеко не все знают, с чего начинала их наставница свою трудовую биографию.
В 1948 году Советское правительство за долголетнюю и безупречную работу в органах народного образования наградило Агриппину Саввишну Чемякину орденом Ленина. Так на груди бывшей батрачки, бывшей прислуги появилась высшая награда Родины. Такое случается только в нашей стране!.
Вот уже 12-й год Агриппина Саввишна на заслуженном отдыхе. Живёт в одном из молодых и самых красивых городов Союза — Ангарске. Много-много лет стремилась она в этот город. И вот нашла его. А "Букварь", который шестьдесят лет назад ей подарил либеральный иркутский студент, до сих пор хранится в её архиве. Эта книга до сих пор — самая мудрая.
К. Горбунов, Н. Винокуров.
"Ленская правда" Качуг № 46 от 15 апреля 1967 года