Карамская трагедия
Командировка редакции всегда приносит журналисту радостные хлопоты: отрываешься от бумаг, от издательской сутолоки, уходишь в гущу интересной жизни, ищешь человека-труженика, рядового героя дня.
Да мало ли новостей в Казачинском, населённом трудолюбивыми колхозниками, промысловиками-охотниками, интеллигенцией!
Мы с фотокорреспондентом Иваном Михальчуком просидели день в Киренском порту. Хотя и не у моря, но терпеливо ждали погоды. Зато вечером за полтора часа "ЯК" донёс нас до Казачинского. Там мы успели не только поужинать дарами Киренги — ленком и хариусом, но и осмотреть новый кинотеатр, что носит имя героя Советского Союза Кондрата Наумова. Это радостное событие, которое нам удалось разделить с казачинцами, и легло в основу первой корреспонденции. На другой день удалось взять ещё несколько материалов и даже создать нештатную редакцию Интересного в Казачинском было столько, что мы не успевали фотографировать и записывать.
— Куда бы нам ещё съездить? — спрашиваем в райкоме.
— У нас не ездят, а летают, — поправили местные товарищи. — За несколько минут самолёт доставит вас в Тарасово или Мартыново, а через час может высадить в Караме. Далеко, зато больше увидите.
И вот мы уже беседуем в сельском Совете, конторе колхоза. С гордостью показывают нам колхозные гаражи и мастерские, поднавесы и зернохранилища, фермы и электростанцию. Всё тут сделано добротно, надолго, по-хозяйски. Потом мы побывали во всех четырёх зданиях восьмилетней школы, узде связи, двух сельских магазинах. Радушные хозяева села приглашали в клуб, библиотеку, в лесничество, детский сад, больницу, на метеостанцию.
Вот он какой, далёкий таёжный Карам! Нет, он совсем не кажется отдаленным, хотя и находится в 400 километрах от Иркутска и в 380 километрах от Киренска, у самых отрогов Байкальского хребта, в верховьях светлой и быстрой реки Киренги, родной сестры северной красавицы Лены.
Это село нельзя узнать за день, тем более что-либо написать о нём, о его самоотверженных тружениках.
Не один день мы ходили по улицам, которые были самой историей села. Вот эта улица — Советская, потому что на ней помещался в 1920 году первый сельский Совет. Вот эта — имени Героя Советского Союза Романа Иванова. По ней бегал он босоногим мальчишкой, рос, чтобы потом прославить родную землю. А вот вторя от берега улица носит имя Коммунаров, тех самых двух десятков жителей этого села, которые первыми связали свою судьбу с историей Ленинской партии, первыми строили тут Советскую власть.
Кто не был в Караме, тот не знает Киренги, кто не снял шапку у братской могилы, тот не знает историю села. А не знать истории современникам, значило бы позабыть великие жертвы во имя сегодняшнего дня. И прав был старый редактор Казачинской газеты "Путь Октября" Михаил Павлович Пудин, кто первым в краткой статье дал историческую справку об этой могиле, сопроводив её эпиграфом из стихов известного поэта:
...Куда б ни шел, не ехал ты,
Но здесь остановись.
Могиле этой дорогой
Всем сердцем поклонись!
...В центре села — небольшой сквер с высокими стройными деревьями. Летом они шелестят изумрудной зеленью листвы, а зимой покрываются седой изморозью и пушистыми шапками снега. В сквере высится бетонный холм с белым деревянным обелиском, увенчанным большой звездою из разноцветного стекла, в которой по ночам ярко горит огонь вечной славы.
Первые годы здесь в трауре, в глубоком горе и слезах стояли на коленях вдовы и сироты, да по торжественным праздникам проходили митинги. На них односельчане отдавали дань глубокого уважения погибшим.
Но время шло: годы, десятилетия. Чередой проходили новые события, печальные и радостные, рождались и росли новые люди... Время стирает и скалы. Вот также стёрлось в памяти людей событие, которому минуло 43 года. Теперь только старики помнят, как, во имя чего заплатили жизнью пятнадцать героев, гордо именовавших себя коммунарами.
После первого посещения мы побывали не раз в Караме и на братской могиле, встречались и беседовали со многими людьми, рылись в архивах. И чем больше занимались карамской трагедией, тем больше у нас возникало вопросов, тем сильнее волновала её история.
Ещё и теперь редко где есть в сельской партийной организации два десятка коммунистов. А как же в двадцатом, первом году Советской власти в таёжном селе, могла возникнуть большевистская ячейка из двадцати крестьян? Этот факт удивлял нас своей необычностью и исторической значимостью.
Карам за сотни километров от больших дорог. Его жители не знали интервенции и белогвардейщины, не видели карательных отрядов и пожарищ, не принимали участие в партизанском движении. В связи с этим невольно возникает вопрос: кто же был выдающимся организатором и пропагандистом, сумевшим донести в те годы идет Ленинской партии до мужиков далёкого таёжного села?
Нет, нельзя пройти мимо этой могилы, не сделав глубокого поклона погибшим и не отдав дань уважения людям, которые были тут первыми организаторами Советской власти.
Славный девятнадцатый год шёл по таёжной Сибири с победными боями. Знамена партизанских дивизий реяли на Бирюсе, Чуне, Ангаре и Илиме. В августе 1919 года партизанские дивизии Бурлова и Зверева вышли на берега Лены и тут соединились с местными партизанскими отрядами, образовав Ленский фронт против остатков колчаковских армий, бежавших под натиском Красной Армии.
В освобождённых районах рабочие и крестьяне под руководством большевиков повсеместно восстанавливали власть Советов, которую безуспешно пыталась уничтожить колчаковская реакция в союзе с интервентами.
В ноябре-декабре 1919 года во всех волостях верхней Лены создавались первые советские органы военного времени — ревкомы. А в феврале 1920 были созваны первые съезды Советов Верхоленского и Киренского уездов.
Но если крестьяне деревень по берегам Лены были освобождены от колчаковщины осенью 1919 года, то крестьянские селения на Киренге в это время ещё находились во власти колчаковских офицеров, которые грабили и истязали крестьян, а то и пытались поднять их против красных.
Например, под новый 1920 год в далёкий Карам на Киренге пожаловал человек в офицерской форме без погонов. Он созывал мужиков небольшими группами и доказывал необходимость выступить под его командой против партизан. Но мужики вели с ним длинные разговоры, расспрашивали, почему он так зол на партизан, а сами ждали вестей с далёкой от них Лены. И эти вести не замедлили прийти.
Повсеместно по деревням ездили отряды вооруженных ленских мужиков — партизан. Появились они и в Караме в студёные короткие дни января 1920 года. Пришли, расположились по избам и, отогреваясь крепким чаем, повели разговор, отыскивая фронтовых однополчан по царской службе, случайных знакомых по охотничьим зимовьям, а некоторым даже посчастливилось найти кума либо свата. Сразу доверились карамцы этим людям, не то что колчаковскому "благородию", который сбежал на таёжную заимку, но был пойман и доставлен в отряд.
На второй день приезжие собрали сельский сход. Первым выступил на нём командир отряда Василий Ильич Бутаков. Его по-крестьянски короткая, но ясная речь была хорошо понята мужиками. Власть Советов — власть рабочих и крестьян, против буржуев. Выбирайте свой Совет, своего председателя.
— Ты нам про Ленина, по Красную Армию растолкуй, — просили крестьяне.
— Совсем ли беляков прогнали?
— Белякам крышка, а о Ленине вам особо расскажет комиссар товарищ Сергеев. — Он, можно сказать, из самой Москвы приехал.
На середину избы вышел молодой белокурый человек в военном френче, с энергичным лицом и умными серыми глазами. Он говорил медленно, отрывисто и твёрдо, словно молотком накрепко вбивал слова в сознание. Узнали мужики, какова есть власть Советская и как она поведёт народ к свободе, славе, великой цели, которая будет называться социализмом.
Много новых слов услышали мужики, многое запомнили, убедились: власть пришла своя, крепкая, серьёзная, навечно.
Впервые на практике узнали они о своем равном праве выбирать сельскую власть и делегатов на съезд Советов
Много споров было при выборах председателя. Фронтовики предлагали своего боевого товарища, Солдата Афанасия Гавриловича Зуева, но старики одолели молодых. Они избрали Николая Михайловича Сафонова — мужика с хитринкой, осторожного, способного уговорить и, если надо, отговориться. Они понимали, какой сложной была обстановка, и каждый про себя готовился ко всяким неожиданностям.
Заместителем ему избрали Капитона Кузьмича Сафонова, человека робкого, но исполнительного. Год назад он бежал из колчаковской армии и скрывался в бурятских улусах. Накануне он появился в родном селе. Секретарём Совета выбрали лучшего грамотея деревни, старого солдата ещё с японской войны и ротного писаря Степана Яковлевича Сафонова — человека умного, устойчивого, но многосемейного и бедного, терпящего большую нужду.
Закончились выборы повой власти на селе. Молчаливые и сдержанные вначале, мужики разговорились, и теперь уже никому не хотелось расходиться по домам. Для всех это было ново и интересно. Они не только тепло встретили представителей Советской власти, по и побратались с ними. Вновь поднял руку Бутаков, который во время схода выступал трижды:
— Товарищи! — сказал он и замолчал на несколько секунд, как бы давая почувствовать крестьянам новизну и необычность слова, которое роднит людей.
— Дорогие земляки! Власть сильна поддержкой народа. Вы нас хорошо встретили и за то вам наше партизанское спасибо. Давайте же поймем друг друга и в том, что Советской власти нужна Красная Армия, чтобы добить буржуев, милиция, чтобы блюсти в стране порядок, государственный аппарат, чтобы управлять страной. Для этого новой власти нужны деньги, хлеб, пушнина, мясо. Вот об экономической и налоговой политике Советской власти вам расскажет товарищ Сергеев.
Мужики враз все зашептались, кто то кашлянул, кто-то крякнул. Поднявшись, Сергеев внимательно смотрел на собравшихся, стараясь угадать их настроение. Большинство глядели на него доброжелательно. Но от опытного взгляда не
ускользнули недоверие и просто неприязнь на некоторых лицах.
— Буржуи успели вывезти страны много золота, хлеба, война разрушила заводы, разорила страну, в городах рабочие голодают,— сказал оратор и подробно стал рассказывать, как Ленин, Советская власть изыскивают средства для победы над врагами, для восстановления хозяйства.
— Мы верим в вас как в тружеников и знаем, что вы не оставите в беде трудовой народ. Сами и решите, что и сколько вы можете дать стране.
Молчание было долгим и казалось тревожным, даже шепота не стало слышно. Но это только казалось. Люди просто не знали, как и с чего начать. Первым нарушил молчание Афанасий Гаврилович Зуев — деревенский сказочник и балагур, бывший моряк и участник русско-японской войны, ставший членом первого Карамского Совета.
— Я принес нынче четыре соболя и две сотни белок. Передаю Советской власти. Пусть скорее добивает буржуев. Живы будем — не помрем, а пушнины еще добудем.
Он повернулся вокруг, оглядел своих односельчан и добавил:
— Наш народ дружный, думаю, в грязь лицом не ударит.
— Неречистый он у нас,— шепнул Сергееву Степан Яковлевич Сафонов, который вел протокол собрания.
— Скажу и я свое слово,— поднялся он, разглаживая русые усы.— Доброе дело без дружного почина не делается. Отдаю добычу из своего промысла.
Скоро о добровольном взносе заявили более половины мужиков. Остальные отмалчивались или, завернув самокрутки, потихоньку выходили, поворачивали за угол сборни, как бы до ветру, и исчезали. Не стало купца Алексея Даниловича
Сафонова и скупщика пушнины, довольно зажиточного мужика Василия Васильевича Щапова.
— Что же это, кое-кто у нас труса празднует,— оглянулись те, что сидели у стола,— нехорошо, мужики.
— Не труса, а кошельками трясти не хотят, вот и смылись, — послышался из
женский голос.
Все разом оглянулись и неодобрительно загудели, как ocы в потревоженном улье.
— Не бабье это дело по собраниям шляться, — сказал кто-то из мужиков.
— Тебе, сороке, вон на переулках да у проруби -тараторить, а общество-то не срамила бы, — сердито выпалил другой.
— Не годится такое дело, товарищи,— вновь поднялся Бутаков. — Советская власть объявила равноправие женщин. И дома, и в общество мы с ними равны,
а на собраниях у них одинаковый голос с нами.
— Ха-ха-ха! — заразительно раскатился чей-то голос. — Приду я это домой сейчас, а баба скажет: хватит, дружок, теперь мое право...
— Не баба, а жена. Гражданка, значит,— перебила его женщина и, расталкивая мужиков, пошла к столу. Среднего роста, плотная, с неутраченной красотой, несмотря на свои 45 лет, Екатерина Спиридоновна шла смело, поправляя выбившиеся из-под шали белокурые непокорные волосы. Записывая протокол, Степан Яковлевич одобрительно посмотрел на жену.
— Вы тут карманы выворачиваете, а они один по одному выскальзывают, как налимы. Гляди, теперь же в розвальни да куда-нибудь к свату в гости. Ищи ветра в поле.
— Так, так их, растуды-твою-туды,—поддакнул кто-то из мужиков. — Пускай равную долю несут.
— Не равную, а по хозяйству, — возразила женщина. —У меня вон их одиннадцать, да самих двое, тринадцать ртов, две квашни в день стряпаю. Неужто Щапову со мной сравниться?
— Правду говорит баба! — выкрикнул хриплым простуженным голосом и поднялся со скамейки пожилой горбатый человек. — Извиняйте, то есть не баба, а гражданка, женщина. Она смыслит, что к чему. Во сколь раз хозяйство больше, во столь раз и больше нашего разверстать на них.
Долго за полночь шумели карамские мужики, а когда почти все разошлись и в сборне осталось человек десять, Сергеев вновь поднялся.
— Вижу я, что вы — наш актив, наша опора. Давайте же советоваться, что и сколько взять с тех, кто ушел и кто тут прибеднялся.
Так первый советский актив Карама склонился над столом у сального светильника. Говорили не громко, иногда спорили, подсчитывали и к утру составили список; кому сколько и что сдать в разверстку. А утром пошли первые сельсоветчики по селу. Упорных уговаривали. Больше нажимали на сознание, разъясняли, что при любой власти налогов и разверстки не избежать.
Понимали зажиточные мужики, что шутки плохи. Кряхтели, а несли, везли, что положено. Бабы их плакали и шипели. Они уже знали о выступлении на сходе Екатерины Спиридоновны, знали, молчали, а свое на уме некоторые думали: «Бог даст, сочтемся, голубушка».
В те дни во всех крестьянских избах только и разговору было о Советской власти, большевистской партии, о близком конце гражданской воины, и все это укладывалось в сознании в связи с землей, с крестьянской нуждой. Воспрянула духом деревенская беднота, особенно радовались солдатки, ожидая вскорости обнять любимых мужей и отцов, сражающихся неизвестно где, на каких фронтах,
на чьей стороне. Косо смотрели на красный отряд и на привезенные новшества деревенские богатеи. Но и они верили во что-то свое, в старое и незыблемое. Новое казалось им страшным сном, который скоро пройдет.
Даже на вечерках, для которых парни арендовали частные избы, все стало по-новому: пели частушки про яблочко и боевые песни, про красную конницу, о том, как родная мать провожала сына защищать родную землю.
А девки совсем от деревенских парией отвернулись — столь интересны были молодые партизаны. Многим, в то время молодым, запомнился семнадцатилетний партизан по фамилии Житов, хотя имя его забылось. Он удивительно ловко умел плясать и петь, рассказывать о жизни молодежи там, в России, о создании
Коммунистического Союза Молодежи, его борьбе и работе. На такого парня не могла не заглядеться самая красивая девушка. Ею оказалась Нюра — средняя дочь Степана Яковлевича и Екатерины Спиридоновны Сафоновых. Ни один вечер провела она с молодым партизаном. Он дал ей слово приехать помочь создать ячейку комсомола и помочь ей найти большое место в жизни...
На следующий вечер после схода человек десяток, желающих знать о Ленинской партии, собрались в Совете. Вновь долго говорил Сергеев. Дивились крестьяне, что в его молодой голове столь мудрости, а сами на свой мужицкий ум прикидывали все сказанное.
Выходило, что партии есть у буржуев и помещиков, у купцов и мещан, что в партию большевиков идут смелые и сильные, готовые отдать за неё даже свою жизнь. А раз буржуями руководят партии, то не могут без нес обойтись и простые люди. Хоть и умна голова у Ленина, а помощников на такую страну много ему надо. Что ж, они тоже будут Ленину помогать, раз это надо для народа.
После первой беседы в партийную ячейку записалось семь человек. Первым поставил свою фамилию и написал заявление с просьбой принять в большевистскую Ленинскую партию Степан Яковлевич Сафонов, хотя было ему полсотни лет и не семеро, а одиннадцать ребятишек сидело по лавкам в его небольшой избе, но он решился сразу, без колебаний. Чутьем, сознанием,
которого еще не умел высказать словами, он понял, что его тропа давно проторена к большевикам.
— Мои думы еще в окопах все передуманы,— сказал он, по привычке разглаживая темно-русые своп усы. — Без Ленина и без партии нам жизни не будет.
— Решено, — поднялся за ним сорокапятилетний Денис Михайлович Сафонов, брат председателя Совета. — Мы с братом Ксенофонтом всю ночь сегодня проговорили. Записывайте в ячейку — и баста. Будем стоять за Ленина.
— Я на фронтах по обозам не шлялся, а всегда впереди был,— заявил тот самый Афанасий Гаврилович Зуев, который первым внес разверстку. Могучий и стройный, пудов на шесть мужчина, он невольно внушал к себе уважение приезжих. Сразу следом за ними в партячейку записался Гаврила Гаврилович Сафонов — бедный неграмотный старик, изуродованный с детства и носивший горб па спине.
— За лучшую власть, лучшую жизнь для моих детей,— сказал он.
Самым пожилым среди этих первых семи был шестидесятивосьмилетний деревенский чеботарь из ссыльнопоселенцев Григорий Васильевич
Алексеев. Он разгладил большую седую бороду, приосанился и сказал:
— Еще в молодости пострадавшим за народ только за большевиков и держаться. Остаток лет своих хочу и я быть партийцем Ленина.
Тут же было проведено первое собрание. Секретарем партийной большевистской ячейки избрали Степана Яковлевича Сафонова, председателем — Афанасия Гавриловича Зуева, а заместителем — Алексея Спиридоновича Сафонова,
который подал заявление уже во время выборов. Это был самый молодой из них, 34-летний грамотей и форсун. Он гордился своей выправкой, артиллерийскими брюками, сапогами и шпорами. Это был человек среднего роста, светлорусый, с пышными пшеничного цвета усами.
Третий день работы Бутакова и Сергеева в Караме ознаменовался интересным эпизодом. Днем к Степану Яковлевичу пришел его 67-летний брат Егор Яковлевич Сафонов, имеющий 12 детей, и привел с собой двух старших сыновей — 32-летнего Егора и 27-летнего Василия.
— На своем домашнем собрании мы твердо решили стать коммунистами, по-советски жить нам будет лучше, желаем, чтобы все было сообща,— заявил старый отец.
— Подтверждаем и просим записать нас в коммунисты-большевики, — в один голос заявили Егор Егорович и Василий Егорович.
Неделю жил отряд в Караме, и каждый вечер члены партийной ячейки собирались на политбеседы, которые проводил Сергеев, инструктор
Верхнеленского укома партии и посланец политотдела Пятой армии, как потом узнали о нем мужики. Жаль, что никто теперь не помнит его имени, отчества и дальнейшую судьбу.
Собирались иногда в Совете, а то больше всего по квартирам. Самым гостеприимным хозяином оказался Спиридон Николаевич — отец Алексея Сафонова, ставшего заместителем секретаря ячейки, и Екатерины — первой женщины, участницы собрания. Старик садился с трубкой у печки, пускал туда
дым, сплевывал на уголья и слушал.
Степан Яковлевич или Алексей сначала читали тоненькие книжицы или газеты, а потом выступал Сергеев. Он ходил по избе и, отмахиваясь от табачного дыма, говорил. Этот человек удивительно просто умел разъяснить самые сложные вопросы. Они читали Устав партии, речи и письма Ленина, газетные статьи о победоносной борьбе Красной Армии, о восстановлении фабрик, заводов и железных дорог. Сидели далеко за полночь, мужики спрашивали обо всем, что их интересовало. Даже о мировой революции.
Хотя и невелика неделя, а крепко сроднила она с карамцами ленских мужиков.
Перед отъездом отряд выстроился на улице у сельсовета, а напротив его в две шеренги встали крестьяне-фронтовики во главе с членами сельсовета и партячейки. Несколько прощальных слов сказали Бутаков и Сергеев. От жителей деревни говорил Афанасий Гаврилович. Потом все были сведены в один строй и прошлись по улицам с новыми песнями, которые мужики успели перенять от
партизан.
За околицей попрощались. Сергеев отвел в сторону Афанасия Гавриловича и Степана Яковлевича.
— Помните, военное положение не снято, много еще белогвардейского зверья по тайге бродит. Держите мужиков в боевой готовности, посты выставляйте, патрульную службу между деревнями несите.
— Не беспокойтесь, военную службу не забыли, — заверил председатель ячейки,— народ к нам пойдет, вот придете другой раз — увидите.
— Верю. А книжки читать не забывайте, еще пришлем.
Они крепко пожали друг другу руки и расстались, верящие в скорую встречу, в большую счастливую жизнь. Все жители провожали их за околицу. С отрядом шел обоз, груженный пушниной, мясом, одеждой из овчины и шерсти. Карамцы слали Советской России свой первый щедрый да
Шли дни, недели, месяцы 1920 года. Жители Карама знали уже, что не только партизанские отряды вышли на Лену, но и регулярные части Красной Армии торжественно встречены в Иркутске. По всей Восточной Сибири прочно укрепилась новая Советская власть. Из Верхоленска приходили от уездных советских властей бумаги, а двое жителей Карама побывали на волостном, а один на уездном съезде Советов. Всё это радовало. Уж осень надоела мужикам война и связанные с ней материальные лишения, моральные переживания.
Правда, по деревням ползли тревожные слухи о разгуле в верховьях Лены белых банд Черепанова, Большедворского и других бандитов. Пока от Карама они были далеко. Всё же предписание уездного Совета карамцы считали для себя обязательным: выставляли ночные посты, высылали к соседним деревням вооруженные патрули, обучали молодежь строю, стрельбе и прочим солдатским премудростям.
По зимней дороге в Карам еще раза два приходили красные отряды по 10—15 человек, а с ними и представители уездных властей. Они привозили книжки, газеты, инструктировали членов сельсовета, проводили политбеседы,
предупреждали о повышении бдительности, снаряжали обозы с разверсткой и уходили обратно. Село оставалось жить своей обычной жизнью. Партячейка уже выросла до 20 человек.
По вечерам коммунисты собирались на политбеседы, подолгу читал им книжки Степан Яковлевич. Особенно понравилась всем небольшая книжица, в которой рассказывалось об организации в России первых коммун, где все работали сообща и добровольно, отказывались от всякой собственности.
Когда она была прочитана вся, дед Егор сказал:
— Мы ведь тоже не лыком шиты. Давайте, мужики, у себя такую коммунию соорганизуем. Только в моей семье будет двенадцать пар рук. Правильно я говорю, сыны?
— Верно, а-а! — поддержали его Егор и Василий. — Раз всё теперь по-новому, какого чёрта мы запираться будем.
Шуму, споров было много. Каждый грамотеем стал, брал себе эту книжку, садился дома к сальнику или у лучины и читал ее по складам.
Многие соглашались жить коммуной. Но как это сделать, с чего начать, никто
толком не знал. А тут, как назло, наступила распутица, и всякая связь с уездом прервалась. Когда пришла весна, коммунисты пахали и сеяли порознь, но дружно откликались на зов своей ячейки и коллективно выезжали помогать безлошадным. Эти выезды еще по старому называли «помочами», но характер их был новый: помощь многосемейным, солдаткам и вдовам.
Первая такая помощь была оказана Степану Яковлевичу Сафонову, у которого запрягалась всего одна лошадь, а хлеба надо вырастить на тринадцать ртов. Потом выезжали на помощь Егору Яковлевичу и бывшему батраку, только что вернувшемуся из армии, Алексею Константиновичу Сафонову. Этот скромный молодой человек был призван колчаковцами в армию, по не захотел воевать за
буржуев и от Красноярска до Иркутска шел уже с Красной Армией, сражаясь против каппелевцев. В одном из боев он был ранен и отпущен домой.
После сева партячейка основательно нажала на военное обучение молодёжи. Да и фронтовиков собирали по воскресеньям. Денис Михайлович выстраивал их в одну шеренгу, а молодёжь — в другую, учил до седьмого пота, показывая молодёжи выправку фронтовиков и солдатское умение. Потом начинались словесные учения.
— Что есть строй? — строго спрашивал он поочередно то у фронтовиков, то у молодежи. А однажды сгоряча даже громко спросил по старой привычке: «Кто такой будет унтер-офицер?»
— Не унтер, а младший командир, — поправил его Константин, единственный из карамцев, побывавший в Красной Армии.
— Ишь ты, неделю покомандовал и в офицеры захотел! — съязвил кто-то.
— Смирно! — крикнул Денис Михайлович. — За разговоры в строю наряд вне очереди объявляю, за обсуждение командира — два наряда.
— Го-го-го, куда хватил, — захохотали в строю. И мужицкий командир хохотал вместе со всеми.
Но учения продолжались. Теперь уже не только члены партячейки, по и все, кто собирался_ к ним, гордо именовали себя коммунарами.
На одном из собраний человек сорок пожелали вступить в коммуну, и под их диктовку Степан Яковлевич написал в Иркутск губернским властям ходатайство, чтобы разрешили и помогли им создать коммуну. Но первому осеннему заморозку он намеревался отправить бумагу в уезд.
А вечером в кругу своей многочисленной семьи долго рассказывал Екатерине Спиридоновне и тестю Спиридону Николаевичу о коммуне, про которую читали книжку. Слушал старый и диву дивился. Ведь не слыхано и не видано такое в крестьянской жизни, чтобы московские власти и петроградские заводские рабочие помогали бедным неимущим мужикам поднять хозяйство.
— Неужто, Стёпа, все вместе робить будем и всего хватать будет? — дивилась Екатерина Спиридоновна, у которой от нужды и горя на лице были морщины, а в волосах седина.
— Если людно да дружно будем всё делать, отчего же у нас не быть хлебу да мясу.
— Охо-хо!—вздохнула Спиридоновна. — Неужто можно не бегать с сельницей по соседкам, не кланяться богачам? Не верится что-то.
А три сына и соседские мальчишки на дворе звонкими голосами, отбивая шаг, дружно заводили новую песню, которую слышали у красноармейцев и на деревенских строевых учениях:
Под частым разрывом гремучих гранат
Отряд коммунаров сражался.
Под натиском белых наемных солдат
В расправу жестоку попался...
— Вот, птенцы, уже подхватили, — с гордостью и удивлением сказала Екатерина Спиридоновна, а сама схватилась за сердце: что-то тревожно было многодетной матери.
С холодным январем 1921 года в Карам пришла первая годовщина установления Советской власти в селе. По-новому отпраздновали это событие крестьяне во главе с коммунистами. Был большой сельский сход. Мужики дружно хлопали в ладоши местным и приезжим ораторам. Те говорили о конце гражданской воины, об изгнании интервентов и белогвардейцев, о демобилизации и переходе на трудовой фронт Красной Армии.
Партия, Советская власть призывали народ работать, трудиться, подымать разоренное хозяйство большой страны, а заодно — и свое собственное. Мужику так надоела война, он так стосковался по мирной жизни, что, кажется, готов был перерыть всю землю, растопить снега и прибайкальские гольцы во имя мирной жизни.
С богатой добычей пришли все охотники из тайги, и пушнина была большим подспорьем к хорошему урожаю, к бюджету в каждой семье. Даже такие многосемейные люди, как братья Егор п Степан Яковлевичи, воспрянули духом. У них словно бы выросли крылья. В длинные зимние вечера, когда женщины пряли и ткали, чинили немудрящую одежду, собирались мужчины, подолгу говорили об утверждающейся жизни.
— По паре бы лошадей на ваши семьи, нужду на порог небось, не пустили бы,— словно подзадоривая братьев, говорил первый, теперь уже отставной, председатель Совета Николай Михайлович Сафонов.
— Мы ее и так в шею выгоним, нужду-то,— твердо ответил Степан Яковлевич. — Власть мужицкая нас в обиду не даст.
— Неужели она такая добрая, что всех бесплатно кормить будет?
— А мы не калеки, — отвечал старший из братьев Егор Яковлевич. — Дай нам землю, волю да добрую долю, мы сами горы перевернем.
— Что-то, Михалыч, все хитришь да подсмеиваешься? — по - мужицки, откровенно спросил Степан Яковлевич. — Братья твои в партии, кроме них в деревне два десятка партийцев, коммуну вот задумали создавать, а ты все норовишь сторонкой. Отчего бы это?
— Не сразу родились, не сразу крестились, не сразу и в партию вступим,— заявил
осторожный Николай Михайлович, явно уклоняясь от прямого ответа.
— Он хочет на чужом горбу в рай попасть, — заявили Денис и Ксенофонт, потратившие немало труда, чтобы склонить старшего брата к вступлению в партию и в коммуну.
Подобные разговоры всю зиму велись в сельсовете, в избах, на улице — всюду, где собирались мужики скоротать относительно свободное от работы время.
Часто собирались активисты одни. Иногда у них был кто-нибудь из волости или уезда,
и тогда разговоров и расспросов хватало на дни и ночи. Уже в тот год, на заре Советской власти, зима была временем политической учебы, идейного роста актива. Как и в зиму двадцатого года, они много читали, спорили, а не понимая, ждали кого-нибудь из уезда; и тогда у них завязывались еще более оживленные беседы.
Карамские коммунисты много работали над организационным укреплением ячейки,
ростом ее рядов занимался каждый партиец. Поверил в партию, понял ее задачи — разъясни товарищу, приведи его в ячейку. Такая задача ставилась перед каждым, и все ее добросовестно выполняли.
Бюро ячейки тогда ещё не избирали, но оно существовало постоянно из 3—5-ти активистов. Они собирались, советовались, иногда спорили и, придя к единству, расходились вновь, чтобы крепить это единство вширь и вглубь.
Зимой 1921 года Афанасий Гаврилович, Степан Яковлевич, Алексей Спиридонович, Денис Михайлович не один раз выезжали в соседние деревни и выселки Ханду, Тэйкан, Туколонь. Задачу ставили перед собой все ту же: множить ряды коммунистов, разъяснять политику партии, Советской власти.
Обычно они заезжали к куму, свату или просто к приятелю, собирались соседи, садились вокруг самовара, и простая дружеская беседа заменяла лекцию, доклад, книжку. Сочувствующие находились всюду, а некоторые вступали в будущую коммуну. Одним из них был Данила Иванович Сафонов из Тэйкана. Этот 29-летний крестьянин не только вступил в ячейку, но стал вскоре ее активистом.
— Будет наш Карам коммуной! — заявил как-то среди активистов Афанасий Гаврилович, слушая их доклады о том, как дружно поддерживают мужики рабоче-крестьянскую власть, как быстро растет в деревнях число коммунистов и им сочувствующих.
— Без шкуродеров и без нищих, чтобы все были сыты и довольны, — поддержали его
старики Гаврила Гаврилович, Григорий Васильевич.
Они с юношеским энтузиазмом воспринимали первые успехи новой власти и партийной ячейки.
От Карама до Петровой и Жигаловой — повсеместно возникали и крепли партийные ячейки. Неопытны, подчас неграмотны были первые коммунисты, но их стойкость в борьбе за Советскую власть проверялась делом, иногда открытым боем с врагом. Они верили в окончательную победу над контрреволюцией и сразу оседло сели на мирную землю, чтобы ее соками растить повое поколение людей. Они и не подозревали, что враг жесток, коварен, враг затаился где-то совсем близко и, сам издыхая, мог нанести еще смертельную рану.